Заслуженный артист России и народный артист Коми Геннадий Муралев на сцене уже больше 40 лет. В Театре оперы и балета 31 октября состоится его бенефис. В интервью БНК он рассказал о своей любимой роли, как попал в Сыктывкар и о «мстительности» сцены.

Фото БНК

— Геннадий Юрьевич, когда вы поняли, что хотите стать артистом? С чего все началось?

— Я почувствовал себя артистом, когда мне было четыре годика — когда я жил у дедушки, это был 1956 год, в Сталинградской области, в деревне. Меня там научили петь песню «Яблочко»: «Эх, яблочко, куда ты катишься?» Исполнять эту песню надо было с пляской, вприсядочку. Вот с этого момента я понял, как это интересно и как это здорово.

Когда пошел в школу, я с первого класса уже как артист участвовал во всех праздниках, во всех мероприятиях. Говорили: «Вот есть такой артист, Геннадий, давай». Я повзрослел, мама меня определила в музыкальную школу. Я учился на пианиста. А в музыкальной школе всегда существует еще и хор. И в хоре мне тоже понравилось. И я постепенно стал солистом.

— И после этого вы пошли прямой дорогой в театр?

— У меня был молодежный брак. В 18 поженились, в 19 родилась дочка. Я отслужил в армии, как положено, три года. И после армии пошел на завод. Мама моя поняла, что я не создан для рабочей специальности. Был учеником токаря, получал травмы во время работы за станком. Боязно было маме — я единственный сын. Я там поработал год, мне так не понравилось: масло, грязь, стуки-муки. Я прихожу к молодой жене, говорю Наденьке: «Это не мое. Меня тянет к музыке, к пению».

И вот я узнаю, что в Волгограде есть училище искусств. Поступаю туда. И буквально именно в этот год открывается отделение артистов музыкальной комедии, то есть оперетты. И недалеко от училища, на набережной, находится музыкальный театр, театр музыкальной комедии.

И я учусь четыре года и параллельно стажируюсь в этом театре. Главный режиссер и дирижер видели, что есть подвижные хористы, с голосами и актерским дарованием, и давали нам маленькие роли, эпизоды. И так я постепенно приобретал артистический навык.

— А какие роли стали уже «большими»?

— Заканчиваю училище, дипломный спектакль — «Вольный ветер» Исаака Дунаевского. Я там показывался в двух ролях: героическая роль молодого моряка Янко и шутника-балагура Филиппа.

Потом у нас в театре поставили оперетту «Здравствуйте, я ваша тетя!». Во втором составе на роль Бабса (Франклена Баберлея) был назначен я. В процессе репетиций и спектакля почувствовал: «Это вообще что-то неземное».

Я поработал, но с жильем там было туговато. Я посоветовался с супругой: «Наденька, я буду писать в театры». Мне предлагали Иркутск, Новосибирск, Свердловск, но с жильем опять же вопрос был. И я написал в Саратов. Отвечают: «Приезжайте прослушаться».

— Переход в другой театр подарил новые роли?

— Я сел на скоростную электричку, приехал. А у них как раз готовились к выпуску новые постановки «Здравствуйте, я ваша тетя!» и «Моя жена — лгунья». Потом Наполеон в «Баядере» и Фальк в «Летучей мыши». Голова вспухла, думаю: «Ничего себе, сколько перспектив!».

Мне еще сказали: «Сезон отработаете, через год получаете квартиру». А мне это было важно: у меня жена и дочка. Квартиру дали, как и обещали, прямо на набережной.

Я за год вошел в шесть спектаклей, отработал в саратовской оперетте пять лет. Мы с женой оба работали в театре, и это мешало семейным взаимоотношениям. В руководстве театра пошли изменения, а это всегда на коллективе сказывается.

— И вы решили поехать в новый город?

— В Саратове дирижером работал Юрий Проскуров. Он посоветовал мне обратиться в разные театры. Стал я писать, вызывают нас в Кемерово. Прилетели поздним вечером: минус 50, холод ужасный. Благо, для гостей была машина, доехали. Утром встаю: ничего не видно, дым без запаха, похожий на туман, стоит даже в номере.

Я испугался, открываю дверь: «Что происходит?». Мне горничная говорит: «Не волнуйтесь, у нас сейчас выбросы пятого номера. Закройте окна и пока не выходите». Это у них коксующие угли, добыча идет, и вот такие выбросы днем. Да еще, оказывается, там самый большой онкоцентр в стране.

До театра дошли в тумане, на ощупь. Прошла репетиция, на сцене как бы видим друг друга, а дальше нет, а вечером у них спектакль. Дым не заканчивается. Приходим вечером: Юрий Прооскуров за пульт, я как гость в первом ряду. И артистов я не вижу, только слышу голоса и какие-то передвижения. И я думаю: «А как же зрители?». Они же деньги платят, я в первом ряду ничего не вижу, а зал-то большой. Думаю: «Батюшки, куда я попал?».

Я к Юрию Проскурову после спектакля зашел: «Нет, это не для меня». Он мне рассказал про Сыктывкар, что там начинал: «Попробуй туда напиши».

— И как вас встретили в Сыктывкаре?

— Пишу. Буквально через день приходит телеграмма-приглашение. Я не увольняясь из кемеровского театра, покупаю билет на самолет и лечу. Показываюсь в Сыктывкаре, весь бомонд солистов в зале, все пришли посмотреть. И я прям как на разрыв. Они сказали: «Мы вас берем, каковы ваши условия?» А у меня одно условие — жилье. Я к тому моменту познакомился с балериной, с Олечкой, у нее уже мальчик родился. Нам вместе хотелось приехать работать в один театр. А тогда половина труппы жила в гостинице «Сыктывкар».

Директором тогда был Владимир Цымбал. Он меня повел к Владимиру Ивановичу Мельникову — председателю Совета министров Коми АССР. Я ему руку подаю, а у него рука как две моих. Крупный, колоритный мужчина с красивым, интересным тембром голоса, баритон. Поговорили. Я сказал: «Я для театра сделаю все, что могу, неважно, больной, кривой, косой, всегда готов к работе на 100 процентов. Меня беспокоит только жилье, потому что у меня создается новая семья, маленький ребенок. Моя жена — артистка балета, причем ведущая балерина. Мы оба готовы отдаваться театру сполна, но хотелось бы начать хорошую жизнь не в гостинице».

Он говорит: «Все будет в течение года». Все, мы включились в работу. Олечка приехала, вошла в «Жизель», в «Слугу двух господ». Когда мы с театром были на гастролях в Дзержинске, мне приходит телеграмма: «Вам выделена трехкомнатная квартира по адресу такому-то, по приезду получаете ключи». Квартира была на третьем этаже в доме в районе Орбиты. Мы были просто счастливы.

Потом пошла бурная творческая деятельность: поставили «Сильву», «Цыганского барона», «Мою прекрасную леди». Зрители оперетты очень любили и до сих пор любят и удивляются: «Ну, как же так, почему нет этого спектакля?» Какой у нас шикарный Саша Байрон был в роли профессора Хиггинса, просто чудо! На «Мою прекрасную леди» именно на него СГУ трижды целиком выкупали спектакль. Оперетта всегда была кассовой, очереди тянулись в кассу. Тогда приходили, спрашивали: «Кто сегодня играет, кто поет». Тогда шли на артиста.

— А звездами вас тогда называли?

— Такого слова не было. «Хороший, большой, отличный артист» — было. А слово «звезда» сейчас очень обыденно. Хочешь, пожалуйста, будь звездой. А я считаю, что звезда — это слишком много, очень ответственно.

— За какую роль вы благодарите судьбу?

— Как артист больше всего вспоминаю Бабса из «Здравствуйте, я ваша тетя!». Я в этой роли и мальчик, и мужчина, и женщина. Я на женщине так хулиганил! Ну, по делу, по делу хулиганил. А порой у меня даже там туфли ломались. Ну, я же не умею ходить в женской обуви на каблуках. Особенно там же меня таскают то профессор, то адвокат. Они же хотят чего-то от меня. И вот эти моменты спектакля иногда, так сказать, непредсказуемы, но они создавали смех в зале, они давали какую-то неожиданность. Вот эта роль меня просто очаровала.

Еще Наполеон в «Баядере». Он немножечко хитрый, лукавый, но очень доверчивый, сильно влюбленный в Мариэтту, но безуспешно. Но он борется за эту любовь, за жизнь до последнего.

— Долгое время амплуа «простака» было вашим в Театре оперы и балета. Как ощущался переход?

— Это называется «переходным возрастом». В «Принцессе цирка» я играл Тони. Блестящий был спектакль. А сейчас я играю Пеликана. Комическая, характерная роль. Я ее обожаю. Я не могу сейчас «тонить». Да, я сыграю, я выложусь, но это будет мне стоить здоровья.

— Как вы защищаете голос, как вы его бережете во время пиковых нагрузок, когда спектакль за спектаклем?

— Лично я делал всегда так, как меня научили Юрий Проскуров и мой педагог, вокалистка Анна Хазан. Она сказала: «Как только отработаешь спектакль (а у «простака» всегда по звонку начинается и по звонку заканчивается, ну, такова его стезя в любом спектакле) ни с кем не разговаривай. Голосовой покой».

— Вы называете театр своим «вторым домом» и делаете акцент на нужности.

— Театр — это, так скажем, моя судьба. Это то, чем меня наградил Господь Бог. Это то, за что я очень благодарен мамочке. Мама и папа, оба летчиками были, войну прошли. Папа красиво пел, на гитаре играл, мама тоже красиво пела, на гитаре играла, на рояле. Эти качества, как говорят, по генам мне перешли.

Мама же меня в музыкальную школу отдала, а я был страшно хулиганистым. Мама — большой начальник, полковник авиации, везде на виду, а я — шпана. И мне порой было стыдно, что я не хожу на занятия. И все-таки благодаря маме во мне эта любовь к музыке заложилась.

Остальное — все то, что сам «наработал». И вот я без всего этого уже жить не могу. Да, я могу забить гвоздь, могу сделать ремонт в квартире. Но, по сути, сущность моя принадлежит только искусству, театру, оперетте. В театре надо работать, жить, отдавать себя всего, не жалея.

Если ты только балду гоняешь и относишься к этому делу кое-как, сцена тебе ответит. Сцена не пропускает ничего. Она мстительная. Рано или поздно она тебя отомстит. Это так же, как в цирке: в цирке нельзя артисту сесть на бордюр спиной к манежу — обязательно с ним случится ЧП.