Александр Католиков посвятил 30 лет своей жизни воспитанию подрастающего поколения в Коми, из них более 20 лет — сиротам. Педагог-новатор сумел поднять на ноги сыктывкарскую школу-интернат, развить учебно-опытное хозяйство в Межадоре и прославить подопечных во всем Советском Союзе. При этом путь его был тернист: военное детство, полиомиелит, две серьезнейшие аварии, диабет, сложные 90-е. А в 1996-м сотни детей остались без наставника, которому еще не было и 55 лет. БНК удалось побеседовать с сыном Александра Католикова Виктором, причем в квартире великого педагога. Каким был его отец, как переживал испытания судьбы и какими стали последние дни «защитника сирот» — в большом интервью информагентства.

Фото Алексея Баталова

— Как бы вы описали Александра Католикова человеку, который ничего о нем не знает?

— Это была личность незаурядная во всех отношениях, которая посвятила всего себя любимому делу самоотверженно, с чистым сердце, искренне. Очень бескорыстен был, вел скромную жизнь. По натуре трудолюбивый… И еще большое качество — великодушие, присущее людям, которые прошли через испытания.

— В чем заключался его уникальный метод преподавания?

— Он не был приверженцем академической педагогики. Больше педагогики новаторского толка, творческого, необычного. Пример приведу. Когда мы приехали сюда жить (1966 год — прим. БНК), он пошел в первую школу учителем, а я туда — учеником. Очередной урок, он ходит по классу, тишина мертвая, очень интригующе вел. А тема — пружинистое тело какое-то, свойства восстанавливать форму. «Смотрите, вот я пружинку сжал, отпустил, и она выпрямилась. А вот ученик Католиков, смотрите, я ему ухо повернул, отпускаю — оно встало на место» [смеется]. Обладал высоким чувством юмора.

— Был шутником?

— Да-а, он был и душой, и тамадой, и организатором — где присутствовал, там бурлило… И в семье нашей тоже было ехидство. Не какое-то назидание, жужжание, «ты не прав». А подколоть, съехидничать друг над другом. Человек так носит в себе не негатив, а позитив, мажорность (хорошее слово, мне нравится). Мрачности и так хватает в нашей жизни.

— Он вам «подсуживал», когда вел в школе?

— Может, что-то и было, но я не ощущал покровительства. Да и уроков мало было, он всего год преподавал в школе, потом его приметили и пригласили в Дворец пионеров.

— Вы упомянули, что великодушие связано с испытаниями. Какие из них встречались на пути Александра Католикова?

— Его судьба испытывала неоднократно и существенно. Родился он в Новосибирске в войну, хоть это и глубокий тыл, но туда эвакуировали из западных регионов семьи без отцов, там подселяли детей без родителей. Достатка не было, все шло на фронт, поэтому и голодали… Бытовая жизнь почти фронтовая. Жизнь без отцов сближала, создавались дворовые союзы, последним куском хлеба были готовы делиться.

Еще года ему [Александру Католикову] не было, его отца забрали на фронт, и тот не вернулся. Мама работала на двух работах. Не закончив школу, мой отец пошел работать вожатым в пионерском лагере и так прикипел к работе с детьми, что все последующие каникулы там проводил. К слову, его школа №10 гремела на весь Союз, при ней был завод, где выпускали сверлильные станки. И он закончил школу токарем 2-го разряда.

В городе (эвакуированных-то много) эпидемия полиомиелита еще возникла. Заболевание не миновало отца. Его еле спасли, одну ногу полностью не удалось спасти — был инвалидом с детства.

— То есть одна нога полностью «не работала»?

— Скорее она была не такой работоспособной, как вторая, слабее. Но отец же еще попадал в две крупные аварии в Сыктывкаре в 1969 и 1971 годах. В обоих случаях лежал на растяжках несколько месяцев в больничной койке. После первого ДТП уже без палочки не мог ходить. А в результате второго тазобедренная кость раскололась, шурупами привинчивали, так и ушел из жизни с титановой пластиной… Это тоже «добавило» в инвалидность. На почве травм развился сахарный диабет.

— При обоих ДТП ваш отец был за рулем?

— В первом случае отец вез на микроавтобусе директоров дворцов пионеров республики на экскурсию в ЛПК, на железнодорожном переезде машина заглохла. А мотовоз задним ходом тащил по ней грузовой состав. Водитель убежал, отец, можно сказать, всех вышвырнул из автобуса. А сам не успел — 150 метров машину тащило по железнодорожным путям. Я ездил на это место: там поворот, то есть машинист не видел.

А вторая авария произошла на Октябрьском проспекте у педучилища. Март, гололед, отец на пассажирском на буханке ехал, и водитель врезался во впереди стоящий самосвал.

— По вашему, Александра Католикова «сделало» время или он сам вершил эпохой?

— Конечно, сначала «сделало» время. Послевоенное поколение обладало крепостью духа, жизненной стойкостью. К тому же на пути отца повстречались две уникальные личности. Это Сталь Шмаков, старший вожатый, его основной постулат: «Жить надо играючи». Именно он спрогнозировал будущее отца, сказал, что работа с детьми — это его конек. И вторая очень яркая личность — учительница литературы, любитель музыки Эльвира Горюхина, она привила ему нравственные понятия, сделала отца более благородным.

— Но потом-то Александр Александрович менял мир вокруг?

— Да-а, приведу пример: уже со второго курса в московском пединституте он организовал клуб вожатых, до того доходило, что на лекции ходили в пионерской форме. А мама моя работала там преподавателем, вот и познакомились. Вместе они организовали инструктивный лагерь, первый в Советском Союзе! Студенты с третьего курса с детьми работали, но, помимо теории, у них ничего не было, а инструктивный лагерь шел летом, там как раз и получали навыки.

— Какими были взаимоотношения Александра Александровича и его жены, Лии Васильевны?

— Они были единомышленниками, две творческие натуры. Со студенческой скамьи их объединил клуб вожатых, там же мама во всем участвовала. Написали вместе методическое пособие, как инструктивные лагеря проводить. В быту помогали друг другу. За отцом нам с мамой пришлось очень много ухаживать, после второй аварии он был в гипсе от шеи до пят, его перевезли домой, и мы его крутили-вертели. Когда уже мама заболела, он ее чуть ли не на руках из больницы забирал.

Знаете, я пытаюсь припомнить какой-то семейный скандал… Они оба интеллигенты, не тратили время на раздоры. Когда люди живут одной идеей, нет даже оснований для непонимания.

— Но дом держался в большей степени на маме?

— Домашнее хозяйство в основном было на ней. Например, она отвечала за завтрак, у нас он классический был, я уже в своей семье его применяю: тертая морковь со сметаной, творог, сваренное в мешочек яичко, бутерброд с сыром и чашечка кофе.

— Как много времени ваш отец проводил дома?

— Очень мало. Первые годы, когда приехали в Сыктывкар, он еще в отпуск выходил, с мамой ездил в санаторий, по Волге плавал. А потом — все! В интернате в отпуск не ходил, рабочий день длился 14-16 часов. Вы представляете, в каком изможденном состоянии он… Потом появился лагерь в Межадоре, он там много времени проводил.

— Чем занимался дома?

— Читал много, очень хорошо тоже готовил. У нас была «коронка» — пельмени лепить. Мама тесто резала, он фарш делал: половина свинины, половина говядины, молоко обязательно. Варил супы очень умеючи. На даче соберемся, а он варит в большой кастрюле борщ, потом конкурс: «Сколько там компонентов?» И мы все хором считали, до 14 компонентов доходило.

— Что он читал?

— Профессиональную, педагогическую печать точно: журналы, учительские газеты… Художественную литературу тоже, ему мама подсовывала. Помню, читаю детектив про майора Пронина, ну, для школьников, а тут смотрю — он тоже. Интересовался, что читают дети.

— При обустройстве квартиры в стороне не стоял?

— Он сам по себе технарь, поэтому сверлить, точить, что-то смастерить — нет проблем. На даче постоянно сооружал: то сарай сделаем, то баню разберем, то новую строим. В квартире перестроили комнату, вырубили проем, а то кухонька была… Прихожую обшил, шкафы встроил, кладовку обустроил.

[Виктор Александрович начал ходить по квартире и показывать, что сделано его отцом. Параллельно в зале он обратил внимание на часы-маятники и барометр] Кстати, они трофейные, немецкие. Дедушка по маминой линии генералом был, до Берлина дошел. Он ответственен за перемещение Сталина по железной дороге. Когда Сталин в Потсдам на конференцию ездил, дедушка весь путь по шпалам пешком прошел.

— Часы рабочие?

— Рабочие, но они остановились, когда отца не стало… Мы больше их не заводили.

— Каким отцом был для вас Александр Александрович?

— Примером. Я видел, как он терпеливо, мужественно переживал те же аварии. Придешь в больницу, а у него там производственное совещание идет! В гипсе из больницы домой повезли, так он в Дворец пионеров по пути заехал: двери в микроавтобусе открыли, собрались все, и он указания дает. Нет бы в постель поскорее попасть.

— Был с вами строг или мягок?

— Строгим. Но ни разу его большая рука по моей южной точке не прошлась! Приведу пример: едим в машине, он за рулем, жара, лето, купили мороженое с бумажным «пятачком» сверху. Я срываю его и в окно. Он так на меня укоризненно посмотрел: «Ты так не любишь свой город?» Мне этого было достаточно, чтобы больше этого не происходило.

Говоря о моем воспитании, я не могу отдельно воспринимать мать и отца, они как единый союз. Они воздействовали не напрямую, а косвенно. Кого-то я обидел, смотрю, у меня появилась книга какая-то про благородство, про отношения.

— Как вы проводили с отцом время?

— Еще в Москве он в инструктивный лагерь меня брал, я со студентами активно общался. Когда уже работал в Дворце пионеров, в зимние каникулы возил кружковцев и меня тоже брал, мы там концерты показывали. В то время они еще приобрели пассажирский пароход и совершали водные походы до Архангельска — он директор, я матрос. На даче рука об руку трудились. Когда еще с родителями жил, механиком я был, с двигателем работаю, а он: «Что ты там мудришь?»

— Какая машина у вас была?

— Первым стал «Запорожец» инвалидный, потом «Москвич» и «Волга» с ручным управлением. Не упущу момента сказать: единственная «Волга» с ручным управлением в Советском Союзе! Во время одного из автопоходов с воспитанниками отец заехал на Горьковский автозавод, зашел к заместителю генерального директора Жилину и говорит: «Мне выделили «Волгу», но я инвалид, надо с ручным управлением». «О, а я вас знаю!» — услышал он в ответ. После недавнего выступления в Останкино [в 1987 году] отец стал узнаваемым, даже председатель правительства Советского Союза проникся и автобус подарил интернату. В итоге полгода «Волгу» шлифовали, там надо было переделать конструкцию, а это все согласования…

Ходить ему тяжело, тем более после аварий, поэтому машина для него — средство передвижение. Каждый шаг отдавался болью.

— Педагог постоянно уделяет внимание чужим детям. Вы не испытывали некую ревность?

— Никогда! Наоборот, я вообще самый богатый воспитанник своих родителей, у меня столько братьев и сестер! Интернат для нас был как второй дом. У отца не хватало водителей и в выходные просил меня детей на автобусе свозить в Межадор, и я с удовольствием это делал. Я до сих пор дружу со многими. Более того — два года проработал я в интернате на правах заместителя, ответственного за военно-патриотическое воспитание.

— Почему ушли?

— Я почувствовал, что у меня нет призвания. Для работы с детьми нужно его иметь. А я уже втянулся в производственную тему, так что чувствовал себя не так комфортно… Мне мама рассказывала: он очень жалел, что я ушел из интерната. Я так думаю, он меня пригласил, чтобы преемником сделать. Внутри чувствовал, что долго не протянет…

— Какие черты характера отца вам не нравились?

— По жизни он холерик. Я был свидетелем неоднократно, когда он срывался. К этому относились спокойно, без обиды, порой он потом извинялся. Это происходило, когда из-за чьей-то оплошности или лени что-то не складывается, как он хотел. Особенно я в лагере это замечал, он же там развернул бурную деятельность, сам как белка в колесе. Воспитателю: «Вы почему там не достроили?! Теплицу же надо было покрыть пленкой! Там гроза идет, дождь. Как вы организовали детей?!» Она, бедная, не знает, куда деться. «Что за разгильдяйство?! Мы же общее дело делаем! Чего вам не хватает, молотков, гвоздей?!»

Склад у меня не холерический, немножко меня напрягало. Но это и симпатизировало, потому что я понимал: это вызвано стремлением к улучшению.

— Он мог прикрикнуть только на взрослых?

— И на детей тоже. А почему бы и нет? Он его не бьет, но круто словом ставит на место. «Тебя бригадиром назначили, а ты не сделал то-то, то-то! Сначала сделаете, потом будете ужинать». Но отец очень быстро успокаивался, потом мирно возвращался: «Ну что?... Поехали дальше». Натура!

— Ваш отец трудился в том числе в перестроечное время, в 90-е. Как он относился к происходящему?

— Это очень болезненно было для него, он не понимал, что происходит. Не любил бардак, ведь порядок у него был в крови. «Ну что они со страной делают, особенно в сельском хозяйстве? Не так же надо…» Эта бесхозяйственность, «моя хата с краю» возмущали и меня, и его.

Он не принял перестройку. Не принял Ельцина. Отцу присвоили очередной орден «За заслуги перед Отечеством» III степени, он должен был ехать в Москву получать. «Как я поеду?! Как я буду Ельцину кланяться, если зарплаты нет у учителей, если вместо нее выдают продукты? Ельцин заявляет, что он миротворец, бьет себя в грудь, что демократ, а сам расстрелял Верховный совет из танков!» Написал открытое письмо об этом в газете «Правда», в номере от 12 марта 1996 года.

— В каком финансовом состоянии был интернат?

— Показательная история: бюджет учреждения не пополняется, возникли многомиллиардные долги, никто не может оплатить. Он обратился в Минфин, а ему говорят: «У вас же есть Межадор, хозяйство, что вы беспокоитесь?» Можно подумать, что в этом хозяйстве учебники растут на деревьях, школьная одежда, тепло для зданий делают! Это произошло три дня до смерти, мне об этом эпизоде потом рассказала друг семьи: «Приехал [Александр Католиков] ко мне на дачу, я его не узнала: на 10 лет постарел». Такое вот отношение. Это его надорвало. Не исключаю, что… К людям, которые отказались от ордена, отношение меняется.

— Александр Александрович никогда не думал уйти на пенсию?

— У него, между прочим, был предпенсионный возраст, 54 года, не дожил до пенсии несколько месяцев... Мы с матерью разговаривали: он без дела не смог бы, в загородном доме пропал бы. Поэтому и не дожил до пенсии…

— Вы не говорили ему, чтобы он «притормозил»?

— Сколько раз говорили с матерью! «Ты взял хозяйство, когда там было три дома-развалюхи, а сейчас у тебя 35 домов! Было 100 воспитанников, а сейчас 350 человек! Куда ты все?! Надорвешься, все не охватишь!» А у него — развивать, расширять, углублять. Его не проймешь…

Конечно, он чувствовал, что тяжело. В последний год, когда разрушилось все и вся, я видел в нем безысходность, он все больше молчал. Когда у него все получалось, развивалось, все цвело и пахло, а тут все потеряно! Бессилие его очень угнетало.

— Как вы узнали о его смерти?

— Он умер 12 июня. В этот день он не пошел на работу, впервые. За несколько часов до смерти я всей семьей пришел, он молчал, лежал, разговор не клеился… Полчетвертого мама мне позвонила. Я через дорогу жил, через четыре минуты был здесь, делал ему искусственное дыхание, массировал сердце. Скорая приехала, пыталась реанимировать минут 10-15. Руки сложила и молча ушла. И мы с мамой поняли… На глазах!.. За три дня до этого он еще выпускной проводил, пел с воспитанниками. А тут резко силы его покинули.

Он уже на учете стоял, с сахарным диабетом. Лечащий врач потом говорил: «У нас в городе было четыре человека с такой тяжелой степенью сахарного диабета». Он же постоянно на инсулине был. Врач еще удивлялась, как он долго с этой болезнью…

— Вам удалось пережить трагедию?

— Тяжело. У нас все рухнуло сразу. Не представляю, как мама перенесла это. Она пережила отца на более чем 20 лет…

— Вы говорили с Александром Александровичем о смерти, о том, что останется после него?

— Мы говорили неоднократно: «Вот тебя не станет, и все пойдет к чертям! Ты изо всех сил стараешься, а тебя не станет — все! Потому что на тебе держится все хозяйство!» Он и сам это осознавал. Ну, натура, которая не могла остановиться.

Мне друг семьи рассказывала. Когда отец был директором Дворца пионеров, они ездили по селам, чтобы пионерскую работу организовать, в том числе и в Шошку. Дорога шла мимо погоста, и они остановились там. А это бор, тихое, красивое место, одни сосны. Он сел, задумался и сказал про себя: «Наверно, здесь я и закончу». Когда он умер, собралась комиссия по похоронам, меня пригласили, сказали: «Будем хоронить на городском кладбище». Пришлось нам настоять, что он завещал в другом месте…

— Каким он вспоминается лично вам?

— Мощная натура. Глыба. Глыба. Глыба…